И – поворачивается ко мне.

– Тема, – спрашивает, – я так понимаю, серьезная? Надолго?

Я киваю.

Он лезет в карман за бумажником, достает оттуда не слишком толстую пачку стодолларовых бумажек, отсчитывает три тысячи.

– Значит так, – говорит, – забираешь деньги и валишь. Это твое выходное пособие по временной безработице. И чтоб больше я тебя никогда не видел. Надоела. Шмотки твои тебе завтра днем мой водитель завезет, ты его телефон знаешь, с ним и договаривайся. А про меня – просто забудь, меня в твоей жизни не было, понимаешь?

Я опять киваю, на этот раз одобрительно.

По фарфоровому личику текут нарисованные тушью слезки.

– Как? – спрашивает дрожащими губами. – Все?! Совсем?!

– Я что, – удивляется Али, – когда-нибудь у тебя на глазах шутил чем-то подобным?! Бери деньги и исчезай, мне некогда.

И опять поворачивается ко мне, больше не обращая на нее никакого внимания.

– Ну, – говорит, – теперь давай рассказывай…

Моделька тем временем размазывая тушь по лицу одной рукой, другой комкает баксы в неприятный серо-зеленый комок.

На секунду мне становится страшно, что она сейчас запустит этим самым комком прямо ему в рожу.

Нет.

Засовывает деньги в сумочку и удаляется, всей своей изящной игрушечной спиной изображая прямо-таки глубочайшую безвинную оскорбленность и мегавеликую вселенскую скорбь.

Все правильно.

Если б она была способна швырнуть ему эти три штуки в рожу, он бы с ней так и не разговаривал…

Я достаю из лежащей на столе пачки сигарету, прикуриваю.

– Беда, – говорю, – Али. Инга сегодня в челлендже столб обняла…

Он молчит.

Только даже в полумраке бара видно, как белеют костяшки на сжатых в кулаки пальцах.

Я глубоко затягиваюсь неожиданно горьким дымом.

– Сама жива, – киваю в ответ на его невысказанный вопрос, – и вроде как даже не сильно помялась.